...На высоком речном берегу с видом на необъятную Волгу-матушку провёл очередную ночь, предпоследнюю. Сложно описать те чувства, которые испытываешь, преодолев пеши весь путь от дома до ставшей уже родной великой реки. Ликование? Нет, всё было тихо, умиротворённо, размеренно. Отсутствовало лишь полное осознание своего исключительного географического положения, осуществления некогда задуманного путешествия. Видимо, для этого требовалось время, а, может, иная душевная организация. Понимал лишь одно – непременную ностальгию за этим краем уже вскоре после завершения путешествия. Так было в прежних походах – видимо, будет и в этом. Но теперь абсолютно точно представлялось, что заветные края лежат на той же земле, в той же плоскости, под тем же куполом небесным, что и дом родной. Стал осознавать, что поездка автобусом либо поездом не даёт ощущения единого пространства – это своего рода почти мгновенная переброска в совершенно иную, лишённую целостности, географическую плоскость, иное состояние, время.

...Оканчивал завершающий день в надежде дойти таки до раскопок Сарай-Бату. Как сказали в одном из придорожных кафе Селитренного, до него километров семь по дороге и ещё километра три по степи налево. Да ещё засомневались, дойду ли – степь сейчас местами не проходимая вовсе. Всё так и вышло. К тому времени, когда на дороге показался указатель, был уже глубокий вечер. От затеи пройти последние три километра отказался уже через сотни три метров: степная дорога довольно скоро стала неразличимой, найти нормальный для передвижения сухой твёрдый участок было невозможно, да и нередки были заполненные мёрзлым талым снегом ложбины, в которые непременно проваливался. Для ночлега пришлось довольствоваться совсем небольшим участком «суши» на одном из холмов, ветер на котором, при попытке запечатлеть окрестный пейзаж, что походил, скорее, на чукотскую тундру, нежели на южные степи, каждый раз бескомпромиссно сносил пустующую палатку вниз. Вот уже неделю как она служила и кухней, и спальней, и читальней, и мыслильней, укрывала от морозного ветра и посторонних глаз. Проложив на карте маршрут прошедшего дня, посмотрел на шагомер – на экране было «44641», в метрах. Итак, 18-го марта под последней отметкой ночлега указал итог всего путешествия: 6 дней, 229 километров.

...В годы войны битва за Мамаев курган длилась 140 дней и ночей! Сложно представить, какой великой ценой удалось отстоять эту стратегическую позицию. А ведь отсюда до Волги оставалось менее полукилометра – это расстояние немцам так и не удалось преодолеть. Говорят, эта земля настолько была усеяна снарядами, что и поныне, копнув на штык лопаты, в грунте непременно окажутся кусочки металла.

Поднимаясь на гору по широким ступеням, перед взором предстают окружённая округлым бассейном скульптура «Стоять насмерть!» в облике советского воина, словно заслонившего своим мощным телом возвышающуюся вдали Родину-мать, горельефы, на которых будто выдолблены фигуры проявивших героизм солдат, площадь Скорби, где установлена скульптура склонённой над погибшим сыном матери. Для создания атмосферы военных лет из громкоговорителей доносится голос знаменитого диктора Юрия Левитана, звучат солдатские песни, слышны свист пуль и взрывы авиабомб. Здесь же расположен один из входов в зал Воинской славы. В центре большого округлого помещения, стены которого выложены стеклянной мозаикой, установлена скульптура кисти руки, держащая факел с негасимым огнём. Возле скульптуры и у входа в здание несёт службу почётный караул. Его смена, проходящая каждый час, своим отточенным мастерством привлекает неизменно большое количество туристов. Солдаты настолько примерно и самоотверженно несут возложенную на них почётную миссию, что однажды произошёл такой комичный случай. Один маленький мальчик долго стоял возле часовых и, несколько раз неторопливо обойдя каждого из них, что-то пристально рассматривал. И лишь тогда, когда подошёл черёд смены караула и по команде разводящего часовые сошли с поста, он победоносно закричал: «Они зывые! Зывые!»

...При подходе к Твери вновь убедился в непредсказуемости местных дорог. Помнится, средь сосновых лесов шла песчаная дорога, порой густо усыпанная мелкими шишками и опавшей хвоей. Постепенно сосновый бор уступал место кустарникам с чередованием берёзы и ясеня, а некогда просторная наезженная дорога зарастала травами, всё ещё покрытыми утренней росой. Вскоре лес и вовсе окончился, дорога будто растворилась, а предо мною предстало дикое поле, часто почти по пояс заросшее сухим травостоем. На карте это место значилось как урочище «Шерневское поле» с протекающим по нему ручьём Избрижка. Отсутствие дороги – ещё не повод для возврата обратно. Там, где нет троп людских, есть тропы звериные – они немного помогают при передвижении. С рюкзаком на плечах и в резиновых шлёпанцах, теперь мой путь пролегал до ближайшего леса, где надеялся снова найти дорогу. На поле то и дело встречались мочажины, заболоченные места с камышом и кочками осоки, что на лесной опушке и вовсе сменились топью. Найдя относительно узкий и мелкий ёё участок, при первом же шаге угодил по колено в зыбкую трясину. Дальнейший поиск подходящей переправы теперь представлялся лишь напрасной тратой времени и пришлось вновь пересекать урочище, то и дело теряя обувь в вязких отложениях ила мочажин и чуть было не потеряв фотоаппарат.